Неточные совпадения
Но та,
сестры не
замечая,
В постеле с книгою лежит,
За листом лист перебирая,
И ничего не говорит.
Хоть не являла книга эта
Ни сладких вымыслов поэта,
Ни мудрых истин, ни картин,
Но ни Виргилий, ни Расин,
Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека,
Ни даже Дамских Мод Журнал
Так никого не занимал:
То был, друзья, Мартын Задека,
Глава халдейских мудрецов,
Гадатель, толкователь снов.
Герой, однако же, совсем этого не
замечал, рассказывая множество приятных вещей, которые уже случалось ему произносить в подобных случаях в разных местах: именно в Симбирской губернии у Софрона Ивановича Беспечного, где были тогда дочь его Аделаида Софроновна с тремя золовками: Марьей Гавриловной, Александрой Гавриловной и Адельгейдой Гавриловной; у Федора Федоровича Перекроева в Рязанской губернии; у Фрола Васильевича Победоносного в Пензенской губернии и у брата его Петра Васильевича, где были свояченица его Катерина Михайловна и внучатные
сестры ее Роза Федоровна и Эмилия Федоровна; в Вятской губернии у Петра Варсонофьевича, где была
сестра невестки его Пелагея Егоровна с племянницей Софьей Ростиславной и двумя сводными
сестрами — Софией Александровной и Маклатурой Александровной.
— Нельзя ли как-нибудь обойти всякий вопрос о моей
сестре и не упоминать ее имени. Я даже не понимаю, как вы
смеете при мне выговаривать ее имя, если только вы действительно Свидригайлов?
(
Заметьте себе, я вам сообщаю это о вашей
сестре как факт.
— Ты бы сестру-то хорошенько: как она
смела против брата идти? — сказал Тарантьев.
― Как я рад, ― сказал он, ― что ты узнаешь ее. Ты знаешь, Долли давно этого желала. И Львов был же у нее и бывает. Хоть она мне и
сестра, ― продолжал Степан Аркадьич, ― я
смело могу сказать, что это замечательная женщина. Вот ты увидишь. Положение ее очень тяжело, в особенности теперь.
Он давно уже
заметил, что его мысли о женщинах становятся все холоднее, циничней, он был уверен, что это ставит его вне возможности ошибок, и находил, что бездетная самка Маргарита говорила о
сестрах своих верно.
— Значит, двоюродная
сестра вам, —
заметил Самгин, чтоб сказать что-нибудь и находя в светловолосом Гогине сходство с Любашей.
— Да ведь он же мне двоюродный брат. Моя мать с его матерью родные
сестры. Он только все
молил меня никому про то здесь не сказывать, стыдился меня уж очень.
Мисси с своими кавалерами,
заметив, что между братом и
сестрой начинается интимный разговор, отошла в сторону. Нехлюдов же с
сестрой сели у окна на бархатный диванчик подле чьих-то вещей, пледа и картонки.
— Как первую женщину в целом мире! Если б я
смел мечтать, что вы хоть отчасти разделяете это чувство… нет, это много, я не стою… если одобряете его, как я надеялся… если не любите другого, то… будьте моей лесной царицей, моей женой, — и на земле не будет никого счастливее меня!.. Вот что хотел я сказать — и долго не
смел! Хотел отложить это до ваших именин, но не выдержал и приехал, чтобы сегодня в семейный праздник, в день рождения вашей
сестры…
— А иногда приходит и сознательно, —
заметил Райский, — путем доверенности, уважения, дружбы. Я бы хотел начать с этого и окончить первым. Так что же надо сделать, чтоб заслужить ваше внимание, милая
сестра?
— Как вы
смеете меня так называть: что — я
сестра вам или кузина!
— Словом, «родная
сестра тому кобелю, которого вы, наверное, знаете», —
замечает редактор журнала «Природа и охота» Л. П. Сабанеев и обращается к продавцу: — Уходи, Сашка, не проедайся. Нашел кого обмануть! Уж если Александру Михайлычу несешь собаку, так помни про хвост. Понимаешь, прохвост, помни!
Жены сосланных в каторжную работу лишались всех гражданских прав, бросали богатство, общественное положение и ехали на целую жизнь неволи в страшный климат Восточной Сибири, под еще страшнейший гнет тамошней полиции.
Сестры, не имевшие права ехать, удалялись от двора, многие оставили Россию; почти все хранили в душе живое чувство любви к страдальцам; но его не было у мужчин, страх выел его в их сердце, никто не
смел заикнуться о несчастных.
Девочки
заметили, что Володя, всегда веселый и разговорчивый, на этот раз говорил мало, вовсе не улыбался и как будто даже не рад был тому, что приехал домой. Пока сидели за чаем, он обратился к
сестрам только раз, да и то с какими-то странными словами. Он указал пальцем на самовар и сказал...
Верочка не
замечала, что идеализировала
сестру, смотря на нее как на невесту.
Они жили недалеко, в маленьком домике; маленькие дети, брат и
сестра Ипполита, были по крайней мере тем рады даче, что спасались от больного в сад; бедная же капитанша оставалась во всей его воле и вполне его жертвой; князь должен был их делить и мирить ежедневно, и больной продолжал называть его своею «нянькой», в то же время как бы не
смея и не презирать его за его роль примирителя.
Но тут не утерпели обе
сестры и прыснули со смеху. Аделаида давно уже
заметила в подергивающихся чертах лица Аглаи признаки быстрого и неудержимого смеха, который она сдерживала покамест изо всей силы. Аглая грозно было посмотрела на рассмеявшихся
сестер, но и секунды сама не выдержала и залилась самым сумасшедшим, почти истерическим хохотом; наконец вскочила и выбежала из комнаты.
Сестры ужасно волновались и
смело говорили теперь все прямо в глаза отцу. Сначала Харитон Артемьич отчаянно ругался, кричал, топал ногами, гнал всех, а потом говорил всего одно слово...
Благоразумнее других оказалась Харитина, удерживавшая
сестер от открытого скандала. Другие начали ее подозревать, что она заодно с Агнией, да и прежде была любимою тятенькиной дочерью. Затем явилось предположение, что именно она переедет к отцу и заберет в руки все тятенькино хозяйство, а тогда пиши пропало. От Харитины все сбудется… Да и Харитон Артемьич оказывал ей явное предпочтение. Особенно рвала и
метала писариха Анна, соединившаяся на этот случай с «полуштофовой женой».
Не догадываясь, что песня поется по заказу Петра Степаныча, Веденеев еще больше смутился при первых словах ее. И украдкой не
смеет взглянуть на Наталью Зиновьевну. А она, веселая, игривая, кивает
сестре головкой и с детской простотой говорит...
— Прочить в черницы, точно, не прочила, — сказал Петр Степаныч. — Я ведь каждый год в Комарове бываю, случалось там недели по три, по четыре живать, оттого ихнюю жизнь и знаю всю до тонкости. Да ежели б матушке Манефе и захотелось иночество надеть на племянницу, не
посмела бы. Патап-от Максимыч не пожалел бы
сестры по плоти, весь бы Комаров вверх дном повернул.
— Шабаш! — крикнул Самоквасов. Не хотел он, чтоб песенники продолжали старинную песню про то, как на лежавшее в степи тело белое прилетали три пташечки: родна матушка,
сестра да молода вдова. Пущай,
мол, подумает Авдотья Марковна, что про иное диво чудное в песне пелося — пущай догадается да про себя хоть маленько подумает.
Одна из
сестер Золотухиной, как я уже упомянул выше, была выдана замуж в губернский город за приходского священника, и Марье Маревне пришло на мысль совершенно основательное предположение, что добрые родные, как люди зажиточные и притом бездетные, охотно согласятся взять к себе в дом племянника и
поместить его в губернскую гимназию приходящим учеником.
В доме завелись гувернантки; старшей
сестре уже минуло одиннадцать лет, старшему брату — десять; надо было везти их в Москву,
поместить в казенные заведения и воспитывать на свой счет.
Коварная Александра успела уже за это время сбегать к управляющему домом пожаловаться, что вот,
мол, приехал Лихонин с какой-то девицей, ночевал с ней в комнате, а кто она, того Александра не знает, что Лихонин говорит, будто двоюродная
сестра, а паспорта не предъявил.
Аль не жалко сестры-то?.. — прибавила она,
заметив, что та усмехается, поглядывая на Фленушку.
— Господу изволившу, обыде мя болезнь смертная… Но не хотяй смерти грешнику, да обратится душа к покаянию, он, сый человеколюбец, воздвиг мя от одра болезненного. Исповедуя неизреченное его милосердие, славлю смотрение Создателя, пою и величаю Творца жизнодавца, дондеже есмь. Вас же
молю, отцы, братие и
сестры о Христе Исусе, помяните мя, убогую старицу, во святых молитвах своих, да простит ми согрешения моя вольная и невольная и да устроит сам Спас душевное мое спасение…
— В Комарове побывай. Марья Гавриловна Масляникова, что живет у
сестры в обители, вздумала торги заводить, пароход покупает. Толкнись к ней — баба добрая… Без приказчика ей нельзя… Скажи: от Патапа,
мол, Максимыча прислан.
— Авось как-нибудь да спасемся, — продолжал свои шутки Патап Максимыч. — Все скиты, что их ни есть, найму за себя
молить, лет на десять вперед грехи отмолят… Так, что ли, спáсенница? — обратился он к
сестре.
— Говорила я ему про вашу бедность и нужды, вот приходит,
мол, Сырная неделя, к великой Четыредесятнице приуготовление, а нашим сиротам не на что гречневой мучки купить да маслица. И Патап Максимыч пожаловал вам, братие и
сестры, по рублю ассигнациями на двор.
— Получай — вот тебе тысяча двести, — сказал Патап Максимыч, подвигая к
сестре деньги. — За Настю только хорошенько молитесь… Это вам от нее, голубушки… Молитесь же!.. Да скорей покупай; места-те, знаю их, хорошие места, земли довольно. А строиться зачнешь — молви. Плотникам я же, ради Настасьи, заплачу… Только старый уговор не забудь: ни единому человеку не
смей говорить, что деньги от меня получаешь.
К второй зиме разразилась уже Крымская война. Никакого патриотического одушевления я положительно не
замечал в обществе. Получались „Северная пчела“ и „Московские ведомости“; сообщались слухи; дамы рвали корпию — и только. Ни
сестер милосердия, ни подписок. Там где-то дрались; но город продолжал жить все так же: пили, ели, играли в карты, ездили в театр, давали балы, амурились, сплетничали.
В Малом театре на представлении, сколько помню, «Женитьбы» совершенно неожиданно дядя
заметил из кресел амфитеатра моего отца. С ним мы не видались больше четырех лет. Он ездил также к выпуску
сестры из института, и мы с дядей ждали его в Москву вместе с нею и теткой и ничего не знали, что они уже третий день в Москве, в гостинице Шевалдышева, куда он меня и взял по приезде наших дам из Петербурга.
Об этой истории никто впоследствии не
смел напомнить капитану, и когда, узнав о ней, я спросил у двоюродной
сестры: правда ли это? — она вдруг побледнела и с расширенными глазами упавшим голосом сказала...
—
Посмеете ли вы сказать, — свирепо и раздельно, как по складам, проговорил он, — что, брав мои деньги весь месяц, вы не знали, что ваша
сестра от меня беременна?
— А это… а это — мой милый и юный друг Аркадий Андреевич Дол… — пролепетал князь,
заметив, что она мне поклонилась, а я все сижу, — и вдруг осекся: может, сконфузился, что меня с ней знакомит (то есть, в сущности, брата с
сестрой). Подушка тоже мне поклонилась; но я вдруг преглупо вскипел и вскочил с места: прилив выделанной гордости, совершенно бессмысленной; все от самолюбия.
Лука. И я скажу — иди за него, девонька, иди! Он — парень ничего, хороший! Ты только почаще напоминай ему, что он хороший парень, чтобы он, значит, не забывал про это! Он тебе — поверит… Ты только поговаривай ему: «Вася,
мол, ты — хороший человек… не забывай!» Ты подумай, милая, куда тебе идти окроме-то?
Сестра у тебя — зверь злой… про мужа про ее — и сказать нечего: хуже всяких слов старик… И вся эта здешняя жизнь… Куда тебе идти? А парень — крепкий…
Покойница матушка верила им во всем, на все смотрела их глазами и по слабости своей даже не
смела им противиться; вы — также; но вам простительно: если родная мать была на стороне старших
сестер, то где же вам, меньшой дочери, пойти против них? вы с малых лет привыкли верить и повиноваться им.
А вот как: Михайла Максимыч Куролесов, через год после своей женитьбы на двоюродной
сестре моего дедушки,
заметил у него во дворне круглого сироту Пантюшку, который показался ему необыкновенно сметливым и умным; он предложил взять его к себе для обучения грамоте и для образования из него делового человека, которого мог бы мой дедушка употреблять, как поверенного, во всех соприкосновениях с земскими и уездными судами: дедушка согласился.
Мать,
заметив, что такие разговоры меня смущают, сейчас увела нас с
сестрой в нашу угловую комнату, даже пригласила к нам двоюродных сестриц.
— Ну что, как вам? — спросила
сестра, своими тоненькими, нежными пальцами, на одном из которых, Володя
заметил, было золотое колечко, поднимая его немного плешивую голову и поправляя подушку. — Вот ваши товарищи пришли вас проведать.
Лиза
заметила это, но уже ни о чем не спросила
сестру.
— Да как же! Вы оправдываете, как сейчас сказали, в иных случаях деспотизм; а четверть часа тому назад
заметили, что муж моей
сестры не умеет держать ее в руках.
Розанова Лиза застала уже у Вязмитиновой. По их лицам она тотчас
заметила, что доктору не было никакой удачи у Альтерзона и что они сговорились как можно осторожнее сообщить ей ответ
сестры и зятя. Лиза терпеть не могла этих обдуманных и осторожных введений.
Чтобы быть справедливыми, надо
заметить, что мысль о том, что подобное открытие может убить ее младшую
сестру, не приходила в голову княжне Маргарите. Быть может, она и не решилась бы на такую страшную игру, или же со стороны Николая Леопольдовича потребовалось бы более усилий склонить ее на такое преступление.
— А я прошу тебя перестать, любя его —
замечала ей
сестра.
Даже советам моим не следовали: так, я отговаривал княгиню
поместить чуть не большую половину своего состояния в акции Ссудно-коммерческого банка, но она не только приобрела их на триста две тысячи, но даже уговорила княжну
поместить в эти же бумаги все двести тысяч, доставшиеся ей после смерти
сестры Лидии.
— Мы потеряли в акциях этого проклятого банка двести тысяч рублей. Я после разговора с тобой о деньгах, оставшихся после
сестры,
поместил их в эти бумаги, увлекшись их быстрым повышением на бирже. Они стояли твердо до последнего дня, когда вдруг банк лопнул и ворох накануне ценных бумаг превратился в ничего нестоящую макулатуру. Я сначала этому не верил, но сегодня получил точные справки.